8:54pm: давно ещё
я не буду ворожить,
косы с листьями сплетать -
мне бы только с милым жить
и над крышами летать.
мне бы в поле по ночам
слушать, как растёт трава,
чтобы филин не кричал,
чтобы не плакала сова.
мне бы синью в небесах
собираться поутру,
мне бы золотом в лесах
рассыпаться на ветру.
мне бы красный сарафан,
чтобы яблоки в подол,
мне бы с водкою стакан
проливать на белый стол.
мне бы тенью на порог,
чтобы плакать, не таясь.
мне бы пальцами в сироп,
чтоб облизывать, смеясь.
мне бы кофе пить с судьбой,
на работу не спешить.
я хочу побыть собой.
я не буду ворожить.

7:35pm: вначале совсем ничего не хотелось. и не было чувств, даже, кажется, страха.
даже страха, что вот, возможно, теперь никогда ничего не захочется. только мысль об этом. нестрашная
потом поняла, что страх есть. но так ничего и не хотелось. кроме любви и счастья
а потом стало и этого много. в смысле, опять не хочется, но только по-другому
как если оно опять есть
вот только в голове ничего не помещается, кроме кофе, травы и солнца.
и кроме ветра вот уже второй день

8:00am: старики и дети, женщины и мужчины. я никого не могу разлюбить

5:07pm:

6:50pm:

я люблю засыпать –  когда ангел, дождавшись меня домой, тихонько ложится рядом со мной, и дышит мне в ухо, и на синих крылах показывает мне сон про ночь, а на белых – про день. и там моя тень, молчит, и совсем не летает, а только бежит и спасает - кого от чего, не знает, но, удерживая запрокинутый рот, горлом вливает водку, он пьет, только чтобы не было больно. довольно. достаточно. потерпи. я сама плачу. но уже смеюсь, и почти не боюсь вернуться раньше, чем улыбнешься ты, на мгновенье. 
добрый ангел со всей высоты останавливает движенье готовых проснуться ресниц, и, сложив накрест крылья, быстро падает вниз, и снова тихонько дует мне в шею, и вплетает в волосы перья: красное на удачу, белое на свет, черное на покой.

12:58am: нарисую любовь. слегка обозначу штрихами,
по весеннему контуру обведу карандаш поточней,
и ещё обязательно солнце над облаками,
и разбрызгаю краску зелёную поголубей.

эта спутанность линий опять мне никак не даётся,
то ли профиль знакомый, то ли просто, случайно, пятно.
то ли бабочка мёртвая вновь между стёклами бьётся,
то ли птица живая негромко стучится в окно.

11:06pm:

лампочки сгорают одна за одной, стаканы лопаются в руках, с пальцев слетают искры. что ли весна

11:19pm:

9:01pm: что за время, стучится поездом,
бежит за окнами собачьей упряжкой.
что за женщина, всегда лишь проблеском,
проездом, с кофейной чашкой
фарфоровой в обожжённых пальцах.
со спутанным вязаньем, с рассветом в пяльцах,
нараспашку, с обнажённым горлом,
чуть блаженная, всегда невовремя -
слишком поздно, или опять спозаранку,
не царица – так, самозванка,
беженка в бессрочном обозе,
бегущая царской щедрости,
сколько будет на то божьей милости.
слишком странная, слишком строгая,
собаки ластятся, люди не трогают,
а и не надо.
только украдкой
бросают взгляды
и серебряные монеты,
и вздыхают при этом –
ну что за мамзель,
не то тигрица, не то газель..
шелковая заплатка на кирзовом сапоге,
алмазная крошка в оловянной серьге,
с разноцветными птицами клетка,
на морозе голая ветка,
стеклянный шарик в кармане у бога –
разглядывать, чтоб не скучно дорогой.
или, может быть, птица, на одной ноге
стоящая на краю крыши.
закрывает глаза, не дышит
размышляет – взлетать, не взлетать.
собственно, что тут думать, -
конечно.

3:22am: дробящим шорохом, звенящим хрусталём
рассыпался по каплям летний ливень
он вдребезги разбился,
и сапфиры, и драгоценные рубины, и смарагды
дроблёных капель задрожали и покатились врассыпную
со стёкол радужных веранды.
моё любимое у двери, синеет сумрачно, и сбоку
за рамной щелью там воткнули сухих ромашек и травы,
которую собрали дети, когда ходили в воскресенье
в тот дальний ельник за грибами, но принесли
лишь двух лягушек, и гнездо
пустое с пёрышком овсянки,
и две травинки земляники
с зелёными и белыми боками,
ещё незрелой,
но для варенья
так ведь нормально, мам?
прекрасно! зимой, когда настанет стужа,
и заморозит всем носы, и пальцы на ногах, и окна
распишет серебром и снегом волшебных хризантем,
мы разольём
горячий и душистый чай по белым чашкам,
нарежем солнечный лимон,
и прям из банки
мы будем пробовать варенье
из этих ягод,
размазывая по губам,
и капая на скатерть,
и летний дух
закружит в комнате, пугая
и веселя одновременно
всех зимних гномов..
а пока
возьмите книжки, пирожки, и кока-колу
играйте в магазин, в больницу, или в школу,
в лошадок, в инопланетян, в прекрасных дам
и в рыцарей. я вам
скажу, когда отец
закончит все дела, и вас возьмёт на речку,
чтоб там с обрыва вы галдяще и беспечно
слетели вниз на деревянных крыльях,
проклеенных пергаментной бумагой
в искристо-радужную пыль поющих капель,
когда собаки
вас бросятся спасать немедля..
а вечером под жёлтый абажур
к нам соберутся феи и русалки,
чтоб наиграться в фанты или в салки,
попрыгать на кроватях и уснуть,
раскинувшись румяно
и призывая сны
летящей каруселью, звёздным падом
на вас набросить сеть, когда бы
никто уж сонно не бродил, полузакрытым взглядом
выискивая, что б ещё стащить
в буфете или со стола.
и чтоб не вспоминать уже
о новой славе,
о новых синяках, добытых за день,
царапине, подсохшей за сегодня
у младшего на локте.
раздавленную ягоду на платье
забыть до завтра тоже, до утра,
когда увидит мама, и вздохнёт, –
ну что же вы вчера мне не сказали,
уже засохло.. вот, возьми сегодня
вот это жёлтое, надень.
и можешь босиком.
иди скорей
на улицу
там вас, волнуясь,
уже с рассвета ждёт июньский день

10:08pm: прямой и сухой, педантичный, бесстрастный,
спокойный, приветливый, строгий, опасный,
невнятный, безжалостный, мутный, контрастный,
волшебны слова, ожиданья напрасны
безумно умён, он дурак безнадёжный,
собаку он чистит щёткой одёжной.
аскет, сибарит, моралист близорукий,
слепой и глухой, равнодушный, безрукий,
уверен в себе, иногда ироничный,
он всё запивает компотом брусничным,
не пьёт и не курит, не ест и не спит,
не знает, не любит, нарочно храпит,
не хочет, не пишет, не бьёт, не ревнует,
он вспомнит нам всё, и он всё обоснует –
мороз, непрощенье, случайную встречу,
судьба – не судьба, он такой, он отмечен.
а ты, дорогая, должно быть, больна,
если хохочешь и хочешь сполна
опять упиваться беспамятной нежностью,
смеющимся взглядом, разлук неизбежностью,
небрежным молчаньем, израненной гордостью,
тоской ожиданья, готовностью к подлости,
смиренным сияньем, сухим одиночеством,
смятенной улыбкой, случайным пророчеством,
горячечной кожей. и скрещивать пальцы:
прости мне, всевышний.
храни нас, скитальцев

4:55pm: ***
tombe la neige.. – падает/умирает снег

***

рыжим ухом луна забирается выше и выше
дремлет город осенний, лишь кошки смеются на крышах,
и бессонный неон моргает зеленым и синим,
и рубиново в небо манит.
и опять самолёт.
остаются опавшие листья,
и точеный рисунок ветвей на остывшей воде
мы и везде, и нигде,
а завтра
первый снег прилетит на московский асфальт, и умрет.
и французский la neige – близкий родственник нашего «снежность» -
мягкой лапой коснется уставшей души,
и она засмеётся опять,
и снова упрямо-мятежно
заспешит
заторопится,
не считая шагов
не считая потерь
верь

ноябрь 2004

5:20pm: мыльной розовой пеной накрыло декабрьские вишни,
когда яблоки с яблонь сбегают на лапы у елей
и шарами железными бьют всех незваных и лишних,
и любовь тут, как правило, кто-нибудь да одолеет.

добрый повар целует мне белые-белые руки,
морщит лоб, украшенья снимает, бросает на пол,
и ведет через кухню, торжественно-нежный, сняв брюки,
с животом, полным яблок, на празднично убранный стол.

там в подсвечниках медных разлиты меда и нектары,
и паркет прилипает к ногам в этой зале ибальной.
и заходятся флейты, беспамятно грезят гитары,
в тёмных окнах мерещится мальчикам свет генитальный.

моей коже босой там так зябко в утинистых перьях,
что хотели стать крыльями, когда лебеди вниз улетали,
что я плачу от радости клюквенным красным вареньем,
и растерянно хлопают гости мне зеркалом-дверью

мои руки хотят тебя видеть в субботу к обеду,
а глаза хотят тебя трогать, но рот мой немой.
я закроюсь на ключ, когда снова придёшь в эту среду,
в сентябре лютым летом во вторник палящей зимой.

я тебе не открою, но ты входишь в мой дом сонным утром,
ты заходишь и падаешь небом, и меня уже нет.
захлебнувшись сыпучим песком, рассыпавшись плачущим ветром,
задыхаясь в подушках, я шепчу этот крик или бред
сколько лет

11:51am: cеро-сизое, прозрачное, мокрое
обещаньем манит или мороком
чудом ч́удит, чуд́ит, потешается,
светом ранит, горстями бросается.
снова, кажется, мало мне, странница,
дай ещё, не твои ли карманы без дна
старуха ли, дева ли – с тебя станется
сделать вид, что не ты одна.
попрощаться сухим целованием,
обернуться вдруг взглядом плачущим,
рассмеяться глухим бессомнением,
сощуриться непрошенным узнаванием.
а у меня слабость, глаза закрываются,
у меня ожидание голода
и давно для меня не меняется
ни час, ни год, и ни в каком городе.
у меня сейчас странности на работе
и слишком просто все в жизни личной
дай же боли нежданной, привычной,
чтоб согреться твоей заботой.
дай мне холода синего зимнего
дай мне света белого ясного
дай мне радости мягкой случайной
дребезжащей височным звоном
на кончиках пальцев дрожащей
леденящей близостью счастья

8:12pm: ***
ветер влажно коснулся ресниц,
и слезы размыла
дождевая вода
я не так уж горда,
и не то, чтобы сердце остыло
просто я так решила -
не плакать уже никогда.
я ловлю эти слезы
ресницами, веками,
я держу их скулами,
бледнея щеками
они горлом идут
и падают камнем
и душа строит дом.
а потом понемногу
еще складывает дорогу,
чтоб идти мне по ней -
красивой и строгой,
или нагой и убогой
и у Бога
не просить ничего
ни вдвое, ни втрое -
только сил и камней,
чтоб дорогу достроить

3:28am: ещё на пять слов (стена, коньки, мята, листья, бутылка)
Она хотела сесть за свой любимый столик на веранде – подальше от входа, у самой стены - но там ещё не убрали. Скомканные салфетки, крошки от слоеного пирожного, чашка с отпечатком красных губ и двумя окурками в недопитом кофе заставили ее поморщиться.
Чуть было не ушла совсем, но, почесав нос, передумала и, протиснувшись к краю веранды, села спиной к посетителям, так, чтобы можно было разглядывать мокрый асфальт, сквер в розовом предвечернем свете и новенькие еще листья деревьев. Молодые мамаши и крепкие бабушки с разноцветными колясками бесстрашно прогуливали своих чад в центре душного и усталого мегаполиса. Дети же, не задумываясь о городском шуме, грязи и предельно допустимой концентрации автомобильных выдохов, шумно радовались только что прошедшему дождю, лужам, и запахам близкого уже лета. Маленькие щурились на солнце, смеясь, бросали игрушки на землю, а те, что постарше, с криком и гиканьем осваивали деревянные горки, качели, трехколесные велосипеды и роликовые коньки.
Принесли мороженое. Замерзший ванильный шарик был укрыт кусочком имбирного печенья и парой листиков мяты, покрытых инеем, ломких и невозможно зеленых на просвет. Пожалев красоту, она лишь подвинула вазочку так, чтобы та целиком оказалась на солнце, легла головой на столик и смотрела, как мороженое медленно тает, стекает мягкой сливочной желтизной, сглаживая рубцы от мерной ложки и собираясь мерцающей светлой лужицей на дне креманки.
- Уйя-уйя-уйя-уйя, – послышалось рядом, и она оглянулась.
Худенький человек семи-восьми лет, загорелый, чумазый, в растянутой синей кофте, согнувшись, прыгал на одной босой ноге, прижимая другую обеими руками к животу. Заметив, что все смотрят на него, он остановился, доскакал до скамейки и, высунув язык, стал сосредоточенно экзаменовать свою сочащуюся кровью пятку.
- Кто-то бутылку бросил, - осуждающе произнесла сидевшая рядом женщина
Другая высоким сладким голосом закричала, словно звала собаку:
- Люся, Люсенька, домой, домой, - и ушла, захватив попутно в песочнице белокурую Люсю в смешной панаме.
Девушка из кафе принесла воду и бумажные салфетки, что-то спросила у мальчишки. Ничего не ответив, он дождался, пока она уйдет, и стал мокрой салфеткой вытирать грязь и кровь с ноги. Скоро ему это надоело, и он начал осматриваться по сторонам. Никто уже не обращал на него внимания. Он встал и, слегка припадая на раненую ногу, подошел к крашеному заборчику летней веранды. Выкинул мусор в стоящую там урну.
- Мальчик, можешь подойти ко мне?
Она увидела его совсем близко – мягкие пыльные волосы, старую царапину на щеке, длинные густые ресницы. Успела подумать – зачем ему такие красивые? – и разозлилась на себя.
- Мальчик, хочешь мороженое? Я его совсем не ела.
Решив, что он сомневается:
- Даже не пробовала…
Он постоял как будто растерянно, потом сжал губы, прищурился, отрицательно мотнул головой и, повернувшись тощей спиной, пошел к остановке. Обернулся, быстро посмотрел на нее, махнул рукой и сел в подошедший троллейбус.
Она засмеялась, взяла ложку и очень медленно съела все – растаявшее мороженое, размокшее печенье и два зеленых мятных листка.
Никогда не понимала – для еды их кладут или для украшения.

10:11am: недоспанная, звенящая, с прозрачным пустым позвоночником, учусь рисовать на рисовой бумаге

4:53am:

нежность – это подавленное возбуждение

        (из курса лекций)

нежность – это неразрешенный секс,

всего лишь вытесненное возбуждение,

желание наедине и при всех

касаться тебя коленями

в ладони ловить твой смех

горячечно шептаться пальцами,

чтобы неловкостью шершавых слов

не оцарапать губы,

и так уж спекшиеся коркой..

и резать языки о зубы,

зализывать,  и спать без снов.

но разум

подавляет жар

случайной встречи

оглохших глаз

и разом

треск раскалившихся предплечий

почти угас,

и верный друг -

печалью опаленный бес

моих разлук

заботливо зашторивает окна

моих зрачков,

сварливо обещая скукой

забить альков

мы прерываем разговор,

и пульс не бьется,

но, как обычно, удается

мне тонких пальцев жест небрежный –

забудь!.

... я буду очень, очень нежной

и ты

немного

будь

11:35pm: наташка уехала
показалось, что осталась совсем одна
такая странность с близкими: замечаешь, когда уходят..

3:40am: новый год. гости. жарко.
жарка, варка
запарка.
пальцы пахнут чесноком
и мускатным орехом.
смех смехом,
но я не знаю,
любишь ли ты пальцы с чесноком
или с луком?
со стуком
падает нож
ты идешь?
у тебя очень изысканный вкус
боюсь,
я не смогу соответствовать -
собьюсь.
придется приветствовать
кривляться
широко улыбаться.
ты начнешь целоваться,
целовать мои руки
незаметно облизывать пальцы..
все завалится -
крышки, коробки, склянки,
с травами банки
упадут
и рассыпятся гроздьями
все мышиные хвостики,
и сушеные ушки,
и лапки лягушки -
ведьмины фокусы,
есть изъян
но зимой
я люблю имбирь и тимьян,
и растертые в пыль крокусы.
а когда ты придешь домой,
хорошо, если будешь немного пьян,
а я -
случайно-
заваривать чай,
черный или с жасмином,
или делать креп блинный
с апельсином,
корицей и тмином
и мои пальцы
будут пахнуть ванилью,
а запястья
испачканы мёдом
на всякий случай.
чтобы не было скучно

3:58pm: я люблю весну, но боюсь, розы все-таки замерзнут, как только она закончится..
жимолость, правда, не должна :)))

10:25pm: игры на тему
за время написать рассказ на полстраницы со словами "жимолость", "холодильник", "истерика", "косинус","зануда"
у меня полстраницы не получилось, и не рассказ тоже,
зарисовка..

все началось с испортившегося внезапно холодильника. забитый продуктами из города на неделю вперед, он, по-стариковски деликатно покряхтев, умолк, видимо, навсегда.
жара стояла несусветная. воды на всех не хватало, и особо ретивые дачники, заселившиеся уже на лето, вставали ни свет ни заря, чтобы поливать слабые еще растения и цветущую буйным цветом клубнику.
про себя она давно уже решила, что естественный отбор - вещь бесспорная и безусловная, но все равно - каждую весну, во всеобщем дачно-посадочном экстазе закапывала в глинистую землю не одну сотню долларов в виде каких-то веточек, корешков и цветочных луковиц. через пару месяцев она с некоторым рассеянным удивлением отмечала, что почти половина из них продолжала жить, а некоторые особенно упрямые зануды появлялись и на следующий год, пробиваясь сквозь траву и сорняки, выбрасывая высокие стрелки и рассыпаясь брызгами оранжевых, синих и белых цветов.
чемпионом оказалась жимолость, купленная как-то по случаю у бойкой старушки в подземном переходе. она взяла тогда несколько прутиков с почками, прельстившись на жестко обещанную неприхотливость питомцев и музыкальное слово "каприфоль". три года спустя эта каприфоль уже обвила половину веранды, а самые нахальные ветки добрались до второго этажа, обещая со временем манерную кружевную тень на белом полу мансарды.
слёзы подступили внезапно. она успела почувствовать забытые уже жжение и щекотание в носу, и задрала голову вверх в тщетной попытке удержать их и высушить до того, как они прольются по щекам.
если бы не лужи от потекшей морозилки, не раздражение про размороженную баранину, растаявшее масло и готовые вот-вот сдохнуть молочные (из творога они, что ли?) сосиски, она бы, конечно, удержалась, но сейчас зрелище радостно порубанных и раскорчеванных кустов оказалось нестерпимым.
жизнерадостный дядя Гриша, местный мастер на все руки, призванный покосить сорняки, сейчас эти самые руки бодро потирал, рассказывая, что на такой хорошей земле можно теперь посадить крупноплодную малину сорта "гусар" или раннюю ленинградскую смородину.
- и на веранде будет светло, - добавил он уже неуверенно, пока она, сдержанно поблагодарив, выпроваживала его за калитку.
накинув щеколду, почти без сил она сползла по забору вниз, на сухую землю и, не сдерживаясь, заплакала навзрыд. она отдалась истерике сладостно, даже со страстью, вспоминая все свои невыросшие цветы, нерожденных детей и необходимость покупки нового холодильника. свернувшись клубочком, она плакала и плакала, все тише и тише, не замечая, как рыжие муравьи, суетливо расписывая по песку свои сложные, как косинусы школьных функций, маршруты, останавливаются перед мокрыми пятнышками её упавших слез и, обходя их на всякий случай стороной, продолжают свой бег.

6:55pm: осколком разбитого сердца порезала вены
разорванной нитью судьбы вышиваю холсты
в больнице казенным пером искарябала стены,
тайком от дежурных сиделок снимая бинты

не лечится жизнь, она просто светлеет и тает
мне больше ста лет не прожить, и кому их судить
но я научилась готовить настой из скитаний
и одиночество в ложку по каплям цедить

***
ты неухожен.
рубашка помята.
я виновата.
она виновата.
ты непоглажен,
галстук неважный,
пуговица почти оторвалась,
но растерялась
и осталась
Куда она смотрит?
Когда станет взрослой?
остаться, уйти ли - все просто:
и то, и другое - нож острый.
я виновата.
стоп. снято.

11:30pm:

чай, кофе? - смеётся, сглаживает

сахар?сколько? - ухаживает

мальборо лайт достанет, запалит

и – не шутя - как живешь? где болит?

не знаю, как промолчать..

иногда дети кричат

иногда спина, иногда  мутит

иногда глаза плачут..

сегодня ты добрый, готов обещать -

дескать, скоро все будет иначе

но лучше не спрашивай, как живу

или что дарить.

я не хочу говорить

сегодня у меня тонкая кожа,

я не вынесу нежности

всей твоей безмятежности

не хватит

расцарапаю или порву 

за кофе кто платит?

обругаю тебя, себя

могу заплакать тоже

невольно

просто глазам больно

 

6:23pm: на светофоре румяный дедушка в малиновом пальто продает "ВЕНИКИ НОВОГО УРОЖАЯ" по 300 рублей
отдал за 200 - "самый красивый" (и самый свежий, видимо!)